Владислав Иноземцев, директор Центра исследований постиндустриального общества
РБК

Если в 2008 году правящая элита стремилась владеть активами в богатой и про­цветающей стране, то в 2016-м она готова довольствоваться бюджетными по­токами в государстве с пусть и нищим, но контролируемым населением.

Наступил август, который традиционно ассоциируется в России с разного рода кризисами. Сегодня кризис тоже рядом с нами, его ощущают все большее число россиян, хотя, судя по всему, какого-то скорого обострения не ожидается. Однако сложно удержаться от сравнения происходящего в наши дни с событиями восьмилетней давности, когда страна входила в предшест­вующий кризисный цикл, - и не только потому, что если бы Рос­сия не была такой непредсказуемой, то на текущий год пришлось окончание срока полномочий избранного накануне прошлого кризиса президента, но и потому, что прежний и нынешний кризисы отличаются практически во всем.

Кризис своими руками

Кризис 2008 года начался в условиях, когда во всем мире механизм экономического роста, основанный на «гиперболизированном» увлечении финансами, дал сбой. Обвалились фондовые рынки, цены на активы, рухнули котировки сырьевых товаров. Россия оказалась хотя и наиболее затронутой кризисом (ее ВВП упал сильнее, чем в любой из стран G-20) страной, но все же «одной из многих», кто пострадал в те годы. В отличие от того времени, кризис, начавшийся уже два года назад, коснулся практически исключительно России - в США рост ВВП за 2014-2015 годы составил 6,4%, в ЕС - 2,7%, у нас по итогам двух лет зафиксирован спад на 3,1%. В тех же США фондовый индекс Dow Jones Industrial Average на 32% превышает максимумы 2008 года, в Германии DAX30 - на 47%; в России RTSI составляет всего 37% от докризисных уровней. Если прежде российская экономика страдала от того, что была глубоко интегрирована в глобальную хозяйственную систему, то сейчас кризис во многом порожден стремлением нашей политической элиты закрыться от мира и найти свой особый путь развития, идущий вразрез с тем, который выбран большинством развитых стран.

Это заметно и во внешнеполитической линии. В 2008 и 2014 годах началу кризиса предшествовали драматичные военные конфликты в Южной Осетии и Украине - однако ответом на первый стало быстрое примирение с Западом, выдвижение ряда конструктивных инициатив на международной арене, а затем и знаменитая «перезагрузка» отношений с США (не говоря о принятии новой внешнеполитической доктрины, в которой главной целью внешней политики обозначалось создание условий для экономического развития страны); результатом второго стала невиданная конфронтация между Россией и остальным миром, введение против нашей страны санкций и ограничений. На протяжении кризиса 2008-2009 годов военные расходы составляли в России 1,11 трлн руб., тогда как в 2014-2015 годах - уже более 3,3 трлн руб. в год, что выступало и выступает чистым вычетом из национального благосостояния. В период кризиса конца 2000-х годов в России понимали, что ее будущее может рассматриваться только в контексте мировой экономики, и это поддерживало инвестиционный климат и взаимодействие с миром - сейчас разумных голосов во власти больше не осталось; мы пере­рубили многие нити, связывавшие нас с миром, и уверенно добиваем экономику бессмысленными импортными ограничениями и растратой инвестиций на поддержку «отечественных производителей».

Отказ от модернизации

Общая зацикленность на враждебности окружающего мира и на проблем­ах безопасности приводит к тому, что если в 2008-2010 годах власти говорили о модернизации, технологическом прогрессе и открытости (что даже на уровне риторики имело благоприятное влияние на деловой климат), то сегодня Кремль осознанно наносит серьезные удары по наиболее инновационно и технологически емким отраслям экономики: сектору мобильной связи и интернет-коммуникациям; дестимулирует инновационные сектора; заметно ограничивает научные и студенческие обмены; делает ставку на государственные компании сырьевой и военно-технической направленности, а не на частный сектор, предполагающий бóльшую кооперацию с внешним миром. «Поворот на Восток» и приоритеты в пользу интеграции на постсо­ветском пространстве указывают на четкую направленность нашей политик­и в сторону откровенного авторитаризма - то есть на полное отрицание ранее распространенного тезиса о том, что «свобода лучше, чем несвобода». Такая апология «несвободы» перетекает из политики в экономику. Кроме того, мы ориентируемся на сотрудничество не с постиндустриальными Европой и США, а с индустриальным Китаем, чем еще больше закрепляем свою сырьевую ориентацию.

Совершенно различным является и отношение государства к предпринимателям. Если в ходе преодоления кризиса 2008-2009 годов президент санкционировал самое масштабное в истории современной России изменение в уголовном законодательстве, которое привело к декриминализации значительного числа «экономических» преступлений, то нынешний курс указывает в противоположном направлении: количество уголовных дел, возбужденных в прошлом году по «экономическим» статьям, превысило 230 тыс.; давление сило­виков на бизнес только растет, а умножение «правоохранительных» структур позволяет не надеяться на изменение ситуации. На мой взгляд, именно этот пробюрократический характер курса, объявленного в 2012 году, привел к тому, что темпы прироста ВВП, составлявшие 4,9% в первом квартале 2012 года, опустились до 2,0% в четвертом квартале того же года, 1,3% в третьем квартале 2013-го, 0,7% в третьем квартале 2014-го, а затем ушли в отрицательные значения, где пребывают и поныне. Отечественные руководители, доля выходцев из силовых структур в среде которых превысила всякие разумные пределы, видят в предпринимателях не движущую силу экономического роста, а классово враждебную силу, считая своей задачей «раскулачивание» врага ради наполнения бюджета (хотя бы и разового).­

Денег нет

Не менее важные отличия легко заметить и в том, каким был ответ эконом­ических властей на кризис 2008 года и на нынешние проблемы. В первом слу­чае - как и в большинстве других стран - российское правительство вбросил­о в экономику значительные дополнительные средства, поддерживая как производителей, так и население. Суммарный объем средств, заявленных как выделяемые на осуществление разнообразных антикризисных мероприятий (какая доля их действительно пошла в дело, точно оценить практически невозможно), достиг в 2008-2009 годах 13,9% ВВП*, что было соизмеримо с усилиями правительств других развитых стран. Россия оказалась - несмотря на глуби­ну спада - единственной из развитых стран, где реальные доходы в 2009 году выросли, а не сократились. Это позволило поддержать экономику и относительно успешно пережить кризис. Напротив, сегодня мы наблюдаем нежелание властей помочь населению и бизнесу адаптироваться к «новой нормальности»: каждому предписывается выживать в меру собственных возможностей, что, скорее всего, обусловит очень медленный выход из рецессии или долгую стагнацию.

Период 2008-2009 годов был также временем, на протяжении которого власти довольно четко отдавали приоритет «социальным» статьям расходов - и не только пенсионному обеспечению или зарплатам госслужащих, но также образованию и здравоохранению. В 2007-2010 годах реализовывались «наци­ональные проекты» в области здравоохранения и жилищного строительства; провозглашенная Медведевым программа модернизации предполагала значительные ­инвестиции в образование и науку; впервые в России кризис не спровоцировал эмиграционных настроений (в чем он радикально отличался, например, от событий 1998-1999 годов). В наши дни взят курс на радикальное сокращение расходов прежде всего на отрасли, связанные с воспроизводством человеческого капитала: катастрофическое положение в здравоохранении отмечается в стране практически повсеместно; зарплаты учителей и врачей, несмотря на риторику властей «во исполнение майских указов», на деле сокращаются порой даже в номинальном выражен­ии. Разочарование «среднего класса» ситуацией в экономике и обществе растет. Все это тоже косвенно указывает на то, что нынешний кризис может быть дольше и опаснее предшествующего.

«Не от мудрости своей»

Можно говорить о тенденциях во внутренней политике, о ситуации с безработицей, о положении в отдельных отраслях и регионах, но общая картина выглядит достаточно очевидной: действия российских властей в ответ на кризис, начавшийся в 2014 году, радикально отличаются от всего того, что они предпринимали шестью годами ранее.

Почему? Самый простой ответ на этот вопрос заключается в том, что за эти годы в сознании наших политиков произошли необратимые изменения. Они пришли к выводу о враждебности Запада России; о невозможности легал­изации собственных богатств за рубежом; о том, что их благосостояние и без­опасность не могут быть гарантированы нигде, кроме России, - в результате если в 2008 году правящая элита стремилась владеть активами в богатой и процветающей стране, то в 2016-м она готова довольствоваться бюджетными по­токами в государстве с пусть и нищим, но контролируемым населением. В этой новой ситуации власти нужны финансовые резервы, а не производственные мощности; экономия на пенсионерах, а не дополнительный спрос, подталкивающий развитие промышленности; внешний мир, который вы­ступает страшилкой для доверчивых избирателей, а не источником инвестиций для частного бизнеса. Почему деградация всей системы случилась так быстро, нам следует спросить у самих себя - но очевидно, что, сравнивая два кризиса, прошлый и нынешний, сложно найти основания для оптимизма.

В Книге Екклесиаста написано: «Не говори: «отчего это прежние дни были лучше нынешних?», потому что не от мудрости своей ты спрашиваешь об этом» (Еккл., 7:10). Наверное, это абсолютная истина - но ведь Россию умом не понять; у нее особенный путь, и именно этим вызвано желание все чаще задавать себе этот «еретический» вопрос.

* Горегляд, Валерий. «Мировой кризис и парадигмы государственного финансового регули­рования». Москва: без указания издательства, 2013, с. 206